Р. Брэдбери «Улыбка»

Рэй Брэдбери «Улыбка» читать

На главной площади очередь появилась еще в пять часов, когда за выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней. Тогда вокруг, среди разбитых зданий, прядями висел туман, но теперь, в семь утра, рассвело, и он начал таять. Вдоль дороги по двое, по трое пидшиковувалися в очередь еще люди, которых привлекло в город праздник и базарный день.

Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, но в чистом холодном воздухе звук голосов казался вдвое громче. Мальчишка притупцьовував на месте и дул на свои красные, в ссадинах, руки, глядя то на грязную, из грубой мешковины, одежду соседей, то на длинный ряд мужчин и женщин впереди.

- Слышь, парень, а ты что здесь делаешь так рано? - Сказал человек за его спиной.

- Это мое место, я тут очередь занял, - ответил мальчик.

- Бежал бы ты, парень, отсюда и уступил свое место тому, кто знает об этом;

- Оставь парня, - вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоявших впереди.

- Я шучу, - задний положил руку на голову мальчишки. Мальчик мрачно сбросил ее. - Просто взвесил: странно это - ребенок, так рано, а он не спит.

- Этот парень знает искусстве, понятно? - Сказал защитник, его фамилия была Григсби. - А как тебя зовут, мальчик?

- Том.

- Наш Том, уж он плюнет следовательно, попадет, правда, Том?

- Конечно!

Смех покатился человеческой шеренгой.

Впереди кто-то продавал горячий кофе в треснувших чашках. Взглянув туда, Том увидел маленький жаркий костер и уху, что бурлила в ржавой кастрюли. Это была не настоящий кофе. ее заварили по каким-то ягод, собранных на полях за городом, и продавали по пенни за чашку согреть желудок, но мало кто покупал - мало кому позволяла карман.

Том бросил взгляд туда, где очередь пропадала за разрушенной взрывом каменной стеной.

- Говорят, она улыбается, - сказал мальчик.

- Да, улыбается, - ответил Григсби.

- Говорят, она сделана из краски и холста.

- Правильно. Именно поэтому и кажется мне, что она не настоящая. Но, настоящая, я слышал, была на доске нарисована, в далекое прошлое.

- Говорят, ей четыреста лет.

- Если не больше. Если уж так говорить, никому не известно, какой сейчас год.

- Две тысячи шестьдесят первый!

- Правильно, так говорят, парень, говорят. Врут. А может, трехтысячный. Или пятитысячный. Откуда нам знать! Столько времени одинешенька потеха была ... И остались нам только обломки ...

Они шаркали ногами, медленно продвигаясь вперед по холодном камне мостовой.

- Скоро мы ее увидим? - Грустно протянул Том.

- Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех латунных столбцах бархатную веревку, все как следует, чтобы люди никак подходили слишком близко. И запомни, Том ни камни, они запретили бросать в нее камнями.

- Хорошо, сэр.

Солнце поднималось все выше по небосводу, неся тепло, и мужчины сбросили с себя измазанные ткани и грязные шляпы.

- А зачем мы все здесь собрались? - Спросил, подумав, Том. - Почему мы должны плевать?

Григсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, размышляя, который час.

- Ну, Том, причин множество. - Он растерянно протянул руку в карман, которой уже давно не было, за несуществующей сигаретой. Том видел это движение миллион раз. - Здесь все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с прошлым. Дай ответ мне, как мы дошли до такого состояния? Города - груды развалин, дороги от бомбежек - как пила, вверх-вниз, поля по ночам светятся, радиоактивные ... Вот и скажи, Том, что это, если не последняя подлость?

- Да, сэр, конечно.

- В том-то и дело ... Человек ненавидит то, что ее погубило, что ей жизнь поломало. Уже так она устроена. Глупо, возможно, но такова человеческая природа.

- А есть ли хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего мы не ненавидели? - Сказал Том.

- Вот вот! А все эта стая идиотов, которая орудовала миром в прошлом! Вот и стоим здесь с самого утра, кишки сводит, стуки от холода зубами - новые троглодиты, ни покурить, ни выпить, ничей тебе удовольствия, кроме этих наших праздников, Том. Наших праздников ...

Том мысленно перебрал праздники, в которых принимал участие в последние годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади и все хохотали, как пьяные. А праздник науки месяц назад, когда притащили в город последнего автомобиля, затем бросили жребий, и счастливчики могли по одному разу долбануть машину кувалдой!

- Помню я, Том? Помню? И я разбил переднее стекло - стекло, слышишь? Господи, звук который был, роскошь! Тррахх!

Том действительно как услышал, как стекло рассыпается, сверкая осколками.

- А Биллу Гендерсону выпало двигатель раздолбать. Хех, и упорно он это сработал, просто мастерски. Бамм! Но лучше, - продолжал вспоминать Григсби, - было в тот раз, когда громили завод, который еще пытался производить самолеты. Ну и порадовали мы душу! А потом нашли типографию и склад боеприпасов - и взорвали их в воздух вместе! Представляешь себе, Том?

Том подумал.

- Да.

Полдень. Аромат разрушенного города отравляли жаркий воздух, то порпалося среди обломков зданий.

- Сэр, это больше никогда не вернется?

- Что - цивилизация? А кому она нужна? Любому, не мне!

- А я готов ее терпеть, - сказал один из очереди. - Не все, конечно, но были и в ней свои хорошие стороны ...

- Зачем марнословиты! - Крикнул Григсби. - Во что бессмысленно.

- Э, - настаивал один из очереди, - не торопитесь. Вот увидите: еще появится башковитый человек, который ее подлатает. Запомните мои слова. Человек с душой.

- Не будет этого, - сказал Григсби.

- А я говорю, появится. Человек, у которого душа тянется к хорошему. Он вернет нам - нет, не старую, а, так сказать, органическую цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.

- Не успеешь опомниться, как снова война!

- Почему же? Может, на этот раз все будет иначе.

Наконец и они ступили на главную площадь. В то же время в город въехал всадник, держа в руке лист бумаги. Том, Григсби и все остальные, накапливая слюну, продвигались вперед - шли, приготовившись, засмаковуючы, с расширенными зрачками. Сердце Тома билось часто-часто, и земля жгла его босые пятки.

- Ну, Том, сейчас наша очередь, не медли!

По углам огороженной площадки стало четверо полицейских, четверо мужчин с желтым шнурком на запястьях - признаком их власти над другими. Они должны были следить за тем, чтобы не бросали камни.

- Это для того, - в последний раз объяснил Григсби, - чтобы каждому выпало плюнуть разок, понял, Том? Давайте!

Том замер перед картиной, глядя на нее. В мальчишки пересохло во рту.

- Том, давай! Шустрее!

- Но, - медленно сказал Том, - она ​​же красивая!

- Ладно, я плюну за тебя!

Плевок Григсби блеснул в солнечном свете. Женщина на картине улыбалась таинственно-печально, и Том, отвечая на ее взгляд, чувствовал, как калатаеться его сердце, а в ушах будто звучала музыка.

- Она красивая, - повторил он.

- Иди уже, пока полиция ...

- Внимание!

Очередь притихла. Только что они ругали Тома - стал как пень! - А теперь все вернулись к всадника.

- Как ее зовут, сэр? - Тихо спросил Том.

- Картину? Кажется, «Мона Лиза» ... Точно «Мона Лиза».

- Слушайте объявление, - сказал всадник. - Власти постановили, что сегодня в полдень портрет на площади будет отдано в руки местных жителей, чтобы они могли принять участие в уничтожении ...

Том и опомниться не успел, как толпа, крича, толкаясь, барахтаясь, понес его к картине. Резкий звук полотна, рвется ... Полицейские бросились наутек. Толпа выл, и руки клевали портрет, словно голодные птицы. Том почувствовал, как его буквально бросили через разбитую раму. Слепо подражая другим, он протянул руку, схватил кусок лисниючого полотна, дернул и упал, а толчки и пинки вышибли его из толпы на землю. Весь в ссадинах, одежда разорвана, он смотрел, как старческая жевала куски полотна, как мужчины разрисовывали раму, разбросали ногами жесткие лоскуты, рвали их в мелкое лохмотья.

Только Том стоял притихший в стороне от этой свистопляски. Он посмотрел на свою руку. Она лихорадочно прижала к груди кусок полотна, пряча его.

- Эй, Том, чего же ты? - Крикнул Григсби.

Не говоря ни слова, всхлипывая, Том побежал прочь. За город, на раненую воронками дорогу, через поле, через мелкую речушку он бежал, не оборачиваясь, и сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.

Уже на закате солнца, он достался маленькой деревушки и пробежал сквозь него. В девять часов он был у разбитой фермы. За ней, в том, что осталось от силосной башни, под навесом, его встретили звуки, которые сказали ему, что семья спит - спит мать, отец, брат. Тихонечко, молча, он скользнул к узкой двери и лег, часто дыша.

- Том? - Раздался в темноте голос матери. -Что?

- Где ты шлялся? - Рявкнул отец. - Погоди-ка, вот я тебе утром всыплю ...

Кто-то толкнул его ногой. Его родной брат, которому пришлось сегодня же хозяйничать на их огороде.

- Ложись! - Тихо шикнула ему мать. Еще пинка.

Том дышал уже ровнее. Вокруг царила тишина. Рука его была плотно-плотно прижата к груди. Полчаса лежал он так, закрыв глаза. Затем почувствовал что-то: холодный белый свет. Высоко в небе плыл месяц, и маленький квадратик света проползал телом Тома. Только теперь его рука ослабила хватку. Тихо, осторожно, прислушиваясь к движениям спящих, Том поднял ее, он поторопился, глубоко вздохнул, потом, весь охваченный ожиданием, разжал пальцы и рассматривал клочок окрашенного полотна.

Мир спал, освещенный луной.

А на его ладони лежала Улыбка. Он смотрел на нее в белом свете, который падал с полуночного неба, и тихо повторял про себя, снова и снова: «Улыбка, очаровательная улыбка ...»

Через час он все еще видел ее, даже после того, как осторожно составил и спрятал. Он закрыл глаза, и снова в темноте перед ним - Улыбка. Ласковая, искренняя, она была там и тогда, когда он уснул, а мир охватила немая тишина, и луна плыла в холодном небе сначала вверх, потом вниз, навстречу утру.

Перевод с английского Ярослава Веприняка